Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

келлс

(no subject)

У французовъ есть имя Волкъ — да и у кого въ Европѣ нѣту; а есть, оказывается, святой Волкъ, и даже не одинъ, и розсыпь городковъ навродѣ Saint-Loup-de-Varennes. «И ты, божій звѣрь, господень волкъ, моли за насъ Царицу небесную».
келлс

(no subject)

Нѣчто о діагностикѣ, или По одежкѣ встречаютъ (перекати-сердце).
Вотъ какъ можно не любить?..

— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.
Оглядел Фингин рану и молвил:
— Это дело рук благородной женщины.
— И верно, — сказал Кетерн, — приблизилась ко мне женщина, высокая, прекрасная, длиннолицая, бледная, с золотистыми прядями волос. На ней был пурпурный плащ, а в нем на груди золотая заколка. Прямое, остроконечное копье сверкало в ее руке. Нанесла она мне эту рану, да и я легко ранил ее.
— Знаю я эту женщину, — молвил Кухулин, — то была Медб, дочь Эоху Фейдлеха, верховного правителя Ирландии. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для нее твоя гибель.
— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.
Оглядел Фингин рану и молвил:
— Два героя нанесли ее.
— И верно, — ответил Кетерн, — приблизились ко мне два мужа, пышноволосых, одетых в плащи голубые, с серебряными заколками на груди. На шее у каждого был обруч чистейшего белого серебра.
— Знаю я этих двоих, — молвил Кухулин, — то были Ол и Отине, люди из свиты Айлиля и Медб. Всякий раз, как идут они в битву, знают, что не уберечься кому-то от раны. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.
— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.
Оглядел Фингин рану и молвил:
— Это кровавый удар двух сыновей короля Кайлле.
— И верно, — сказал Кетерн, — приблизились ко мне два воина, чернобровых, пригожих, одетых в зеленые плащи с заколками белого серебра на груди. По пятиконечному копью держали они в руках.
— Немало ран нанесли они тебе, — молвил знахарь, — в горло пришлись их удары, и наконечники копий сошлись там. Нелегко вылечить эту рану.
— Знаю я этих двоих, — сказал Кухулин, — то были Броен и Брудни, сыновья трех огней, два сына короля Кайлле. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.
— Взгляни на эту рану, о Фингин, — сказал Кетерн.
Оглядел Фингин рану и молвил:
— Это удар двух братьев.
— И верно, — сказал Кетерн, — приблизились ко мне два славных воина, золотоволосых, одетых в темно-серые плащи с бахромой и заколками светлой бронзы, что были словно листья. Могучие сияющие копья держали они в руках.
— Знаю я этих двоих, — сказал Кухулин, — то были Кормак Колома Риг и Кормак, сын Маеле Фога, из свиты Айлиля и Медб, что желали твоей гибели.
— Взгляни на эту рану, о Фингин! — сказал Кетерн. — Приблизились ко мне два статных, прекрасных, высоких воина. Странное, невиданное платье было на них. Пронзил меня каждый копьем, да и я нанес раны обоим.
Оглядел Фингин рану и молвил:
— Тяжкие раны нанесли они, перебив мышцы сердца в груди, что перекатывается в тебе, словно яблоко или клубок нитей в пустой сумке, ибо ни одна мышца не держит его. Не в силах я вылечить эти раны.
— Знаю я этих двоих, — сказал Кухулин, — то были два воина из Ируата, выбранных Айлилем и Медб, чтобы погубить тебя, ибо не часто из рук их уходят живыми. Воистину хотели они сразить тебя.
келлс

(no subject)

Матрос и милая 1920

«Матросъ и милая». Не знаю ужъ, подразумѣвалъ ли Борисъ Михайловичъ «Прогулку по молу» Евгенія Лансере, писаную двѣнадцатью годами ранѣе, но неуловимое сходство, я бы сказалъ, есть. Все тотъ же морячокъ, все та же Маша.

Лансере. Прогулка по молу. 1908
едаодежа

(no subject)


Жалостные граждАне, а гдѣ скачать ляйпцигское изданіе "Аэлиты" 1923 года? Ну, вотъ такой капризъ. Не текстъ, само собой, текстомъ я разжился, тамъ Гусевъ, скажемъ, вмѣсто "забавныхъ исторій" разсказываетъ своей марѣ про попадью и работника Педрилу; а вотъ все это же, но въ ятяхъ, въ déjà vu, стало быть, или въ пэдээфкѣ?


келлс

(no subject)


Св. Ладиславъ, король венгерскій. Неизвѣстный мастеръ, ок. 1400-1425.
Этакая припозднившаяся романика.
келлс

(no subject)

Деревянная Русь, говорите?.. А вотъ Мишель Пастуро, "Сѵмволическая исторія европейскаго Средневѣковья":

"Для средневековой культуры древесина — это прежде всего живой материал. В этом смысле она часто противопоставляется двум мертвым материалам — камню и металлу, и... стоит выше как первого, так и второго. Конечно, она не такая прочная, но зато более чистая, более благородная и, главное, более близкая человеку. Дерево и в самом деле не похоже ни на один другой материал: оно живет и умирает; оно подвержено болезням и имеет изъяны; оно в высшей степени индивидуализировано. Альберт Великий в XIII веке отмечает, что у дерева можно обнаружить наросты и аномалии развития, трещины и червоточины; как человек, дерево может чувствовать боль, разлагаться или страдать от раны; как человек, оно может быть заражено червями (Albertus Magnus. De animalibus). Существует множество средневековых латинских метафор, сопоставляющих плоть дерева с плотью человека, а некоторые авторы подчеркивают антропоморфный характер не только дерева, но и древесины, материи, которая, подобно человеку, имеет вены и «гуморы» (humores), оживает, напитываясь соками, содержит большое количество воды, сильно зависит от климата, местности и окружающей среды, подчиняется ритму суток и смене времен года. Это живое существо, почти животное (Vincentius Bellovacensis. Speculum naturale; Albertus Magnus. De vegetalibus)... Дерево стоит выше других материалов, потому что оно живое.
В частности, оно стоит выше камня, который, как и дерево, часто ассоциируется с сакральным, но представляет собой безжизненную материю, грубую и неизменную (по этой же причине он, впрочем, нередко ассоциируется с вечностью). Поразительный факт: большинство суеверий о статуях, которые разговаривают, передвигаются, кровоточат, плачут, связаны именно с деревянными статуями, а не с каменными (Geary P. Furta Sacra. Thefts of Relics in the Central Middle Ages; Cardini F. Magia, Stregoneria, Superstizioni nell'Occidente medievale; Brown P. Le Culte des saints; Sigal P. l'Homme et le Miracle dans la France medievale; Schmitt J. Les superstitions; Le Goff J. et Remond R. Histoire de la France religieuse). Причины этого кроются в хронологии (расцвет подобных феноменов пришелся приблизительно на рубеж тысячелетий, а затем — на начало романской эпохи, когда статуи из камня еще были редкостью), но также связаны с символикой материалов: дерево — живое и развивающееся, камень — нет. Стоит задуматься: а не было ли сопротивление, с каким в феодальную эпоху — чаще, чем обычно считается — встречали переход от деревянных замков к каменным, вызвано предубеждениями символического порядка, а не только экономическими и техническими причинами, как принято полагать... Несмотря на возведение укрепленных замков и соборов и на то, что обладание подобной крепостью представляло немалую политическую ценность, идеология камня, как мне кажется, в действительности складывается только в конце Средневековья. До этого же люди с неутомимым упорством, несмотря на бесконечные пожары, многократно заново отстраивают из дерева то, что было сооружено из дерева. Не только потому, что на это требуется меньше времени, усилий и денег, но также — и прежде всего — потому, что дерево предназначено для одних объектов, мест и обычаев, а камень — для других... Об этом мы, к примеру, узнаем из любопытных легенд, рассказывающих о том, как ту или иную деревянную статую наказали, переделав в каменную за то, что она не выполняла своих обязанностей — культовых или защитных, — исполнения которых от нее по праву ожидали. Переход от дерева к камню понимается в этом случае как наказание, почти как смертный приговор (Geary P. L'humiliation des saints).

...В средневековом восприятии металл — как драгоценный, так и нет — всегда в той или иной степени инфернален: он был добыт в недрах земли, а потом обработан огнем (который является злейшим врагом дерева). Он порожден тьмой и подземным миром, это продукт некоей преобразовательной операции, которая в каком-то смысле схожа с колдовством. Поэтому в ценностной шкале ремесел кузнец и плотник противопоставлены друг другу. Кузнец, разумеется, — человек в социальном плане весьма востребованный и влиятельный, но он еще и колдун, который имеет дело с железом и огнем. Плотник, напротив, ремесленник скромный, но уважаемый: ведь он работает с благородным и чистым материалом. Не случайно традиция издавна сделала Иисуса сыном плотника, хотя канонические тексты не говорят ничего конкретного о занятии Иосифа [Как на иврите, так и по-гречески (τεκτων) слово, обозначающее род деятельности Иосифа, указывает не на плотника, даже если просто иметь в виду мастера, работающего с деревом (латинское carpentarius), а только на обобщенное понятие «ремесленник»]. Плотник не соприкасается с грязью, его нельзя заподозрить в чем-то недозволенном, он работает с живым материалом и делает честь самому званию ремесленника.

...Дереву приписывается способность смягчать вредоносный металл, особенно железо, самый «коварный» металл среди всех (анонимный автор, цитируемый Фомой из Кантемпре, называет его ferrum dolosissimum). Считается, что как часть орудий или инструментов, сделанных из дерева и металла (топоры, лопаты, плуги), железо концентрирует в себе силу и при этом отчасти лишается зловещих свойств благодаря рукояти или иной деревянной детали. Дерево будто бы укрощает металл..."

Вѣдь было же у нихъ когда-то все, какъ у людей, а?
едаодежа

Почему ракъ не сваренъ?..

Нашъ простой, европейскiй нашъ микрокосмъ. Или макро.



А какъ нашъ былъ микрокосмъ
Населенный рыбъ и козъ.

vel

А какъ нашъ-то микрокосмъ
Большерукъ, мордатъ и босъ.

Францiя, XIV в., если это что-то мѣняетъ.