July 24th, 2015

бай ши

Нѣчто о храненіи лица и прочемъ васаби

Что-то вспомнилось. Зоветъ меня начальство и вручаетъ факсъ изъ Китая — молъ, чего хотятъ? Беру, читаю, и на долгія нѣсколько секундъ у меня сбивается прицѣлъ. Черный экранъ, ничто ни о чемъ. Безумье, ужасъ. Дѣлаю плечами и шеей вотъ такъ, подтягиваю точку сборки, перезагружаюсь, вглядываюсь по складамъ, знакъ за знакомъ, и понимаю, что это переврана кодировка, раньше мнѣ такое не попадалось. Каждый ероглифъ, какъ положено, составленъ изъ всамдѣлишнихъ базовыхъ ключей — коихъ большинство можетъ служить и самостоятельными простыми іероглифами, не разложимыми уже ни на что, кромѣ лишенныхъ собственнаго смысла чертъ; составленъ, далѣе, по всемъ правиламъ композиціи, и если ужъ какой элементъ можетъ стоять только вверху или слѣва, такъ онъ тамъ и стоитъ, и по всему настоящіе выходятъ іероглифы, одно въ нихъ плохо, что ихъ ни одного такого нѣтъ. Строка сложныхъ знаковъ разбита простыми — да еще примѣрно въ той же небольшой пропорціи, что и въ осмысленномъ текстѣ. Безупречная эта форма, стало быть, скользитъ по глазу какъ по вазелину, проникаетъ мозговую оболочку, какъ клѣточную мембрану вирусъ, и тутъ мозгъ глохнетъ, оказавшись не моченъ ни понять, ни озвучить, ни намѣтить хотя бы въ утѣшенье возможное сказуемое, на которое въ нормальныхъ условіяхъ могъ указать характерный глагольный ключъ. Понимаете, это даже не прмрн вбщм пнятн — но и не частоколъ "!@♯$%, а прямо неизобразимо — такъ, какъ видишь во снѣ умершаго родственника, а онъ и не родственникъ, и не человѣкъ, а нежить. Ладно. Говорю, чтобы затребовали повтора въ уникодѣ, а самъ несу эту филькину граммату китайскому коллегѣ. Коллега лѣтъ пятидесяти, изъ континентальнаго Китая, по образованію естественникъ, никакого языка, кромѣ родного — иначе говоря, послѣднимъ словомъ, которое придетъ ему на умъ, будетъ «кодировка». Сейчасъ мы тебя, некрещеная душа, и пошшупаемъ на прочность лица. Найдется, говорю, минута? Тутъ текстъ для меня слишкомъ сложный, должно по твоей медицинской части, не глянешь ли? Подаю, учтиво полуотступаю-полуотворачиваюсь, чтобъ, значитъ, не нависать, и гляжу на его лицо въ бликующемъ оконномъ стеклѣ. Лицо… Расцѣловать его такое отъ лица лично товарища Си на врученіи преміи «За честь лица» подъ музыку оркестра. Оно сначала деревенѣетъ. Потомъ каменѣетъ. Потомъ бронзовѣетъ и покрывается патиной. Потомъ дѣлается ящикомъ; потомъ кирпичомъ. Потомъ коллега, возвращая мнѣ листъ, небрежно говоритъ — ну, ты вѣдь знаешь, у насъ половина гіероглифовъ давно выведена изъ фонда пользованія, лежатъ тысячи по полторы лѣтъ безо всякаго дѣла, это ужъ не ко мнѣ, кто ихъ теперь помнитъ. Что-то изъ старины, не по моей части. А, говорю, вэньянь, ну, я бы самъ могъ догадаться. Ладно, пустое, извини за безпокойство.